Массовые блокировки зарубежных сервисов, ограничения VPN и тестирование «белых списков» заметно изменили повседневную жизнь российских пользователей и работу IT‑отрасли. Несколько специалистов из московских компаний рассказывают, как они приспосабливаются к новым правилам, с какими техническими и бытовыми проблемами сталкиваются и чего боятся больше всего.
Внимание: в цитатах встречается ненормативная лексика.
Имена героев изменены из соображений безопасности.
«Иногда кажется, что я одна во всей этой истории»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами переписывались в телеграме — никаких запретов на использование мессенджера для рабочих задач не было. Формально вся коммуникация должна идти по электронной почте, но это крайне неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответ может прийти с большой задержкой, да и с вложениями регулярно возникают проблемы.
Когда с телеграмом начались серьезные перебои, нас в срочном порядке попытались пересадить на другой софт. У компании есть собственный корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков, но жесткого распоряжения вести всю переписку только там так и не появилось. Более того, нам прямо сказали: ссылки на рабочие пространства и документы в этот мессенджер лучше не кидать — он плохо защищен, нельзя гарантировать тайну связи и безопасность данных. Это абсурдная ситуация.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения часто приходят с большим лагом, функционал урезан: есть чаты, но нет удобных каналов, не видно, прочитал ли собеседник сообщение. Приложение постоянно лагает: экранная клавиатура перекрывает половину чата, последние сообщения не видно.
В итоге каждый спасается как может. Старшие коллеги предпочитают писать через Outlook, что для рабочих обсуждений совсем неудобно. Большинство так и осталось в телеграме. Я тоже продолжаю им пользоваться и постоянно прыгаю между разными VPN‑сервисами: корпоративный VPN телеграм не спасает, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится включать личный — с серверами за рубежом.
Разговоров о том, чтобы как‑то помочь сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее, чувствуется обратный тренд — на полный отказ от «запрещенных» ресурсов. Коллеги всё это воспринимают с иронией, как очередной странный эпизод: «Ну вот, ещё один прикол». А меня сама ситуация и это легкомысленное отношение дико выматывают. Иногда ощущение, будто я одна нахожусь в этом кошмаре и одна до конца понимаю, насколько сильно «затянулись гайки».
Блокировки осложняют буквально всё: от доступа к информации до связи с близкими. Появляется ощущение, что над тобой нависла серая туча, и ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься адаптироваться, но страшно, что в какой‑то момент просто сломаешься и смиришься с этой реальностью, хотя ужасно не хочется.
О возможном принуждении сервисов блокировать пользователей с VPN и отслеживать, какие именно VPN они используют, я слышала только вскользь. Новости сейчас читаю поверхностно — морально тяжело в это погружаться. Понимание одно: приватность постепенно исчезает, а повлиять на ситуацию ты не можешь.
Остается лишь надеяться, что где‑то существует своя «лига свободного интернета», которая уже разрабатывает новые способы обхода ограничений. Когда‑то и VPN не было в нашей повседневной жизни, а потом они появились и долго помогали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с тотальными ограничениями, появятся новые инструменты маскировки трафика.
«Полностью запретить VPN — всё равно что пересесть с машин на телеги»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии российский интернет развивался очень быстро: в инфраструктуре доминировали решения зарубежных вендоров, скорости доступа росли, сотовые операторы предлагали дешевые безлимитные тарифы, и это касалось не только Москвы, но и регионов.
Сейчас картина иная. Налицо деградация сетей: оборудование устаревает, своевременной замены и качественной поддержки не хватает, операторам сложно развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета. Особенно заметно это стало на фоне точечных отключений связи по соображениям безопасности — когда мобильную сеть глушат, а альтернативы у людей нет. Многие массово тянули к себе проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут месяцами. У меня самого уже полгода не получается провести нормальный интернет на даче.
Все эти ограничения сильнее всего бьют по удаленной работе. Во время пандемии компании увидели, насколько выгоден и удобен «удалённый» формат. Теперь из‑за перебоев с интернетом людей снова тянут в офисы, приходится заново арендовать площади и перестраивать процессы.
Наша компания относительно защищена: мы используем собственную инфраструктуру, не арендуем внешние серверы и не полагаемся на чужие облака. Это частично снижает риски, связанные с блокировками.
Попытки «выключить» VPN, по моему мнению, обречены. VPN — это не отдельный сервис, а технология. Полностью запретить её — примерно как отказаться от автомобилей и вернуться к гужевому транспорту. В современном мире это просто нереалистично: банковские системы, в том числе банкоматы и платежные терминалы, во многом завязаны на подобных протоколах. Если заблокировать их все, финансовая инфраструктура встанет.
Вероятнее всего, продолжатся точечные блокировки конкретных сервисов и приложений. Но с учетом того, что мы внутри компании контролируем ключевые решения, рассчитываю, что критичного удара по нашим процессам не будет.
Отдельный вопрос — «белые списки», когда в ситуации отключения интернета доступ сохраняется только к заранее одобренным ресурсам. С технической точки зрения это логичный путь для создания изолированных защищенных сетей. Проблема в другом: сейчас в такие списки попадает ограниченный круг компаний, и прозрачного механизма отбора пока нет. Это создает искаженную конкуренцию и почву для злоупотреблений. Бизнесу нужен понятный и не коррупционный порядок включения в эти списки.
Если компания все же попадает в «белый список», её сотрудники могут удаленно подключаться к внутренней инфраструктуре и через неё выходить к нужным ресурсам, в том числе зарубежным. Сами иностранные сервисы в такие списки, очевидно, не включат. Поэтому для многих фирм жизненно важно иметь возможность официально работать через VPN‑каналы, а значит — добиваться попадания в «белые списки».
К дальнейшему усилению ограничений я отношусь прагматично. Чем жестче правила, тем активнее будут искать технические обходные решения. В нашей компании уже есть опыт: когда телеграм у многих фактически перестал работать, мы заранее подготовились и нашли способ обеспечить сотрудникам стабильный доступ.
Часть ограничений, связанных с безопасностью и угрозой атак, я считаю понятными. Но тотальные блокировки крупных платформ — от видеохостингов до соцсетей и мессенджеров — выглядят скорее как демонстрация слабости: вместо конкуренции за внимание пользователей и попыток донести свою позицию внутри популярных сервисов выбирается путь прямого запрета.
Отдельные инициативы, требующие ограничивать работу приложений при включенном VPN, кажутся особенно спорными. Для бизнеса VPN — рабочий инструмент, который обеспечивает защищенный доступ к инфраструктуре. Разделить «правильный» и «неправильный» VPN технически и юридически крайне сложно, а массовые запреты в этом направлении способны нанести ущерб и компаниям, и частным пользователям.
«Как пользователю мне просто неудобно. Но уезжать из‑за рилсов странно»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Появление суверенных сегментов сети и ужесточение контроля за интернетом для меня не стало сюрпризом. В разных странах власти стремятся выстроить свои «закрытые контуры» — раньше всех это сделал Китай, сейчас по похожему пути идут и другие государства.
Блокировки раздражают, в первую очередь потому, что ломают привычные сценарии: сервисы, которыми мы много лет пользовались, внезапно становятся недоступны, а аналоги пока не всегда дотягивают по качеству. Но теоретически многие из них можно заменить — в России достаточно сильных инженеров. Вопрос в том, есть ли политическая воля и желание делать полноценные аналоги, а не только формальную «замену для отчета».
Мою компанию последние блокировки практически не затронули. Мы не пользуемся телеграмом в рабочих целях: у нас давно есть собственный мессенджер, в котором сосредоточены все коммуникации. Там есть каналы, треды, кастомные реакции — по функционалу он близок к западным решениям вроде Slack. На настольных платформах работает почти идеально, на смартфонах иногда не хватает плавности, но это терпимо.
По внутренней идеологии мы стараемся использовать всё своё: собственные инструменты, собственную инфраструктуру. Поэтому с точки зрения разработки нам не так важно, доступен ли очередной зарубежный мессенджер.
Часть западных нейросетей в компании доступна через корпоративные прокси. Более экспериментальные инструменты, например специализированные ИИ‑агенты для разработки, служба безопасности не одобряет: опасаются утечки кода. Зато появляются собственные модели, которые мы активно используем в работе. Они, скорее всего, во многом вдохновлены зарубежными аналогами, но в целом дают нужный результат, а новые версии выходят очень часто.
На рабочий процесс новые ограничения практически не повлияли. Как частному пользователю мне неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN: каждые двадцать минут что‑то не открывается, приходится переключать сервер или приложение. Гражданства РФ у меня нет, поэтому всё происходящее воспринимаю скорее как бытовые неудобства, чем как личную политическую драму.
Гораздо болезненнее, что стало сложнее общаться с родными за границей. Простого и стабильного способа видеосвязи становится все меньше: то один сервис ограничен, то другой. Пока настроишь всё, проходит уйма времени. Теоретически можно уйти в какие‑то новые российские мессенджеры, но для этого нужно, чтобы их установили все, с кем ты общаешься, — а люди опасаются из‑за возможной слежки.
Жить в России стало менее удобно, но я не уверен, что это станет для меня поводом для отъезда. Основной интернет‑трафик у меня связан с работой, а критические сервисы — банковские приложения, такси, доставка — вряд ли тронут. Странно менять страну проживания только из‑за того, что тебе запретили смотреть короткие видео.
«Бороться с VPN так, как сейчас предлагают, — очень дорого и малоэффективно»
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
В банке курс на технологическую независимость взяли ещё в 2022 году: стали постепенно отказываться от софта зарубежных брендов, ушедших с российского рынка или ограничивших доступ для клиентов и компаний из РФ. Большую часть внутренних процессов перевели на корпоративные продукты или на альтернативные сервисы, которые пока не попали под санкции. Некоторые системы — например, для сбора метрик — вообще переписали под себя. Есть, правда, вещи, которые заместить невозможно: экосистема Apple диктует свои правила, и здесь приходится подстраиваться.
Блокировки массовых VPN‑сервисов напрямую нас почти не затронули — у банка свои протоколы и каналы связи. По крайней мере пока не было ситуации, когда утром никто не может подключиться к рабочему VPN. Гораздо ощутимее оказались тесты «белых списков»: когда из дома выезжаешь в другую часть города и внезапно оказываешься без связи хотя бы с частью сервисов, ощущение довольно сюрреалистическое.
Работодатель внешне делает вид, будто ничего не происходит: никаких новых инструкций на случай отключений или сбоев, никаких массовых призывов вернуться в офис из‑за возможных проблем с удалёнкой.
От телеграма банк отказался ещё в 2022‑м: тогда в один день объявили, что вся коммуникация переезжает в корпоративный мессенджер. Честно признали, что он к такой нагрузке не готов, и попросили «немного потерпеть», обещая доработки. Продукт со временем улучшили, но по удобству он всё равно заметно проигрывает привычным мессенджерам.
Часть коллег в качестве меры предосторожности купили дешевые смартфоны на Android и ставят на них только корпоративные приложения — по сути, разделяя рабочую и личную цифровую жизнь. Это во многом иррациональный страх: на современных устройствах, особенно на iOS, реализовать скрытую прослушку не так‑то просто. Я сам держу банковские приложения на основном телефоне и не испытываю по этому поводу особой тревоги.
Из утекших методических рекомендаций по борьбе с VPN понятно, что от разработчиков приложений хотят невозможного — по крайней мере на платформе Apple. Система слишком закрытая: приложение получает сильно ограниченный набор инструментов и прав, а детально отслеживать, какие сторонние программы запускает пользователь и через какие протоколы они ходят в интернет, без взлома операционной системы фактически нельзя.
Идея блокировать доступ к сервисам только потому, что на устройстве активен VPN, выглядит странной и с точки зрения пользователей, и с точки зрения бизнеса. Для уехавших людей это может означать фактическую потерю доступа к финансовым услугам: как различить клиента, который физически находится за границей, и клиента, который сидит в России под VPN? Технически такой контроль тоже очень сложен: многие VPN‑сервисы предлагают режим раздельного туннелирования, когда часть приложений ходит в сеть напрямую, минуя шифрованный канал.
Существующая система «глубокой фильтрации» и так работает на пределе, периодически «пропуская» заблокированные площадки без VPN. Попытка усилить контроль за счет тотального отслеживания и отключений обойдется слишком дорого и вряд ли будет реализована на сто процентов. На этом фоне перспектива повсеместного внедрения «белых списков» выглядит более реалистичной и куда более тревожной: разрешать доступ к ограниченному набору ресурсов технически намного проще, чем продолжать бесконечно расширять список блокировок.
Кирилл признаётся, что его единственная слабая надежда — на то, что многие сильные инженеры, способные выстроить подобную инфраструктуру тотального контроля, просто уехали или принципиально не хотят участвовать в таких проектах.
«Если включат „белые списки“, я просто потеряю работу»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает из Москвы
Олег работает на зарубежную компанию удаленно, живя в России, и особенно остро ощущает последствия ограничений. Его рабочий VPN использует протокол, который в России уже заблокирован. Подключиться к нему «в лоб» не получается, а последовательное включение двух VPN‑клиентов на одном устройстве технически не срабатывает.
Чтобы обойти эти ограничения, ему пришлось срочно покупать новый роутер и настраивать на нём VPN, а уже поверх него подключаться к рабочему туннелю. Сейчас весь его трафик для задач по работе идет через двойное шифрование. Но он понимает: если режим «белых списков» станет повсеместным и жестким, то доступ к таким каналам может пропасть полностью — тогда работать из России будет просто невозможно, и придется искать варианты переезда.
Олег очень болезненно воспринимает, как меняется интернет в целом. По его мнению, регуляторы становятся всё более компетентными, наращивают технические возможности и подают тревожный пример другим странам: если один раз массовая цензура в сети окажется «успешной», у других правительств появится соблазн повторить эту практику.
Он критикует и крупные российские технологические компании за тесную связку с государством. Раньше, по его словам, многие из них воспринимались как флагманы рынка: там были сложные инженерные задачи, сильные команды, интересная культура. Сейчас же, когда бизнес и государственные структуры фактически срослись, работать там он категорически не хочет — ни в банках, ни у операторов связи, ни в IT‑гигантах.
Отдельно его пугают возможности, которыми располагает регулятор: через обязательное оборудование у провайдеров можно не только блокировать трафик, но и фактически по щелчку включать «режим ограниченного доступа». Это уже отражается на кошельке пользователей: стоимость связи выросла ещё после «пакета Яровой», и, по сути, люди сами платят за то, чтобы за ними могли следить.
Олег советует всем, у кого есть хотя бы минимальные технические навыки, поднимать собственный VPN‑сервер: это недорого и относительно просто, а некоторые протоколы пока сложно отследить и заблокировать. Он считает, что одна из главных задач активных пользователей — помогать окружающим сохранять доступ к менее цензурируемой части интернета, потому что регулятор работает в первую очередь с большинством, отсекая именно массовые, простые способы обхода блокировок.
Именно в этом он видит главную угрозу: даже если технически продвинутое меньшинство продолжит пользоваться свободным интернетом, общество в целом всё равно будет жить в условиях информационного вакуума. Сила свободного обмена информацией строится на его массовости — если доступ сохраняется только у узкой группы, эта модель перестает работать.
