После начала масштабных блокировок интернет‑сервисов и борьбы с VPN российские власти столкнулись с волной недовольства, в том числе со стороны людей, которые раньше публично режим не критиковали. Многие впервые с начала крупномасштабной войны с Украиной задумались об эмиграции. На этом фоне политологи заговорили о том, что система подошла к порогу внутреннего раскола.
Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
Сигналов о нарастающих системных проблемах у российского режима накопилось много. Общество давно привыкло к постоянному расширению запретов, но в последние недели ограничения вводятся с такой скоростью, что к ним не успевают приспосабливаться. Все чаще они напрямую затрагивают повседневную жизнь огромного числа людей.
За два десятилетия граждане привыкли к относительно эффективной цифровизации. При всех ассоциациях с «цифровым ГУЛАГом» многие услуги и товары можно было получать быстро и удобно. Даже первые военные запреты казались терпимыми: заблокированные западные соцсети не были массовыми, Instagram пользовались через VPN, общение перетекло из одного мессенджера в другой.
Но всего за несколько недель привычная цифровая среда начала буквально рассыпаться. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram и попытка загнать пользователей в госмессенджер MAX, теперь под ударом оказались и VPN‑сервисы. По телевидению стали продвигать «цифровой детокс» и возврат к «живому общению», однако такая риторика плохо сочетается с реальностью глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия этих шагов до конца не ясны даже внутри самой власти. Курс на ужесточение цифрового контроля продвигается силовыми структурами, прежде всего ФСБ, при минимальном политическом сопровождении. Исполнители же, в том числе в профильных ведомствах, нередко сами относятся к этим мерам критически. Над всем этим стоит Владимир Путин, который одобряет инициативы силовиков, не вдаваясь в технические и политические детали.
В результате форсированные интернет‑запреты сталкиваются с тихим саботажем на нижних уровнях управления, вызывают открытую критику со стороны лоялистов и приводят в ужас значительную часть бизнеса. Предприниматели опасаются, что проблемы со связью и блокировки сервисов могут парализовать продажи, логистику и финансовые операции. Дополнительное раздражение вызывают масштабные технические сбои, когда привычные действия — от оплаты банковской картой до перевода денег — внезапно оказываются недоступны.
Для рядового пользователя картина выглядит однозначно мрачно: интернет работает нестабильно, видео не отправляются, созвониться по мессенджеру трудно, VPN постоянно «падает», банковской картой не расплатиться, деньги в банкомате не снять. Даже если отдельные сбои быстро устраняют, ощущение неуверенности и страха сохраняется.
Выборы на фоне цифровых сбоев
Общественное раздражение растет всего за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос не в том, сохранит ли власть контроль над результатом — в этом сомнений немного, — а в том, как организовать «гладкое» голосование без громких сбоев в ситуации, когда информационная повестка уходит из‑под контроля, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовых структур.
Кураторы внутренней политики финансово и политически заинтересованы в продвижении MAX, но привыкли к автономности Telegram, к его сеткам каналов и выработанным годами неформальным правилам игры. Именно там сосредоточены основные электоральные и информационные коммуникации.
Госмессенджер MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб. Вся политическая и информационная активность внутри него легко контролируется, а она нередко тесно переплетена с коммерческими интересами. Для представителей власти переход на MAX означает не просто координацию с ФСБ, а резкий рост собственной уязвимости перед силовиками.
Когда безопасность подрывает безопасность
Последовательное расширение влияния силовых структур на внутреннюю политику — процесс не новый. Тем не менее за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не спецслужбы. И для политических технократов нынешняя силовая тактика в интернете становится источником растущего раздражения.
Кураторов внутренней политики беспокоит непредсказуемость и сокращение их возможностей управлять происходящим. Решения, напрямую влияющие на отношение общества к власти, принимаются мимо них. Неопределенность усугубляется непрозрачностью военных планов в Украине и неясностью дипломатической линии, что делает планирование политических кампаний практически невозможным.
Подготовка к выборам в таких условиях сводится к наращиванию административного давления и прямого принуждения, тогда как работа с идеологией и нарративами уходит на второй план. Это неизбежно сокращает влияние тех, кто отвечает за внутреннюю политику и привык решать задачи с помощью управляемой пропаганды и избирательной инженерии.
Война дала силовикам мощный аргумент — все можно оправдать абстрактной «безопасностью государства». Однако все чаще такая линия реализуется в ущерб гораздо более конкретной безопасности. Под удар попадают жители приграничных регионов, бизнес, бюрократия: защита «большой» безопасности оборачивается ростом ежедневных рисков для огромного числа людей.
Во имя цифрового контроля жертвуют оперативным информированием о ракетных и артиллерийских обстрелах, создают сложности с доступом к связным каналам для военных, подрывают устойчивость малого бизнеса, зависящего от онлайн‑рекламы и интернет‑продаж. Даже задача проведения пусть и несвободных, но убедительных выборов оказывается менее приоритетной, чем стремление установить максимальный контроль над цифровой средой.
Так складывается парадоксальная ситуация: не только общество, но и отдельные сегменты самой власти ощущают себя более уязвимыми именно из‑за непрерывного расширения контроля. После нескольких лет войны в системе почти не осталось противовесов спецслужбам, а роль президента смещается в сторону наблюдателя, который все реже вмешивается и все чаще санкционирует уже принятые силовиками решения.
Публичные высказывания главы государства показывают: силовые структуры получили «зеленый свет» на новые ограничения. Одновременно становится очевидно, насколько президент далек от нюансов цифровой сферы и не стремится в них разбираться.
Кто кого: силовики против технократов
При всем доминировании силовых ведомств российская государственная машина формально сохраняет прежнюю архитектуру. Значительное влияние по‑прежнему имеют технократы, определяющие экономическую политику, крупные корпорации, от которых зависит бюджет, и внутриполитический блок, укрепивший свои позиции и за пределами страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без их согласия и вопреки их интересам.
Эта конфигурация толкает силовиков к ужесточению линии. Любое сопротивление элиты провоцирует еще более жесткую ответную реакцию и подталкивает к ускоренной перестройке системы под запросы спецслужб. Публичные возражения со стороны лоялистов, по логике силового блока, должны встречаться новыми репрессивными мерами.
Остается открытым вопрос, приведет ли это к нарастанию внутреннего сопротивления в элите и способна ли силовая машина справиться с возможным конфликтом. Неопределенность усиливает представление о стареющем лидере, который не предлагает ни понятного пути к миру, ни стратегии победы в войне, слабо ориентируется в реальном положении дел и все чаще передоверяет принятие решений «профессионалам» из силовых структур.
Долгое время личная сила и решительность президента служили опорой всей конструкции. Если ощущение этой силы исчезает, он перестает быть нужен многим ключевым игрокам, включая силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти и институтов в воюющей России неизбежно входит в активную фазу.
