«Интернет – это уже базовая потребность». Как блокировки и отключения связи меняют жизнь российских подростков

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно, потому что непонятно, что еще заблокируют дальше. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не так важен, как для нашего поколения. Вводя такие ограничения, они только подрывают собственный авторитет в глазах молодежи.

Когда приходят сообщения о воздушной опасности, мобильный интернет на улице просто пропадает — ни с кем не связаться. Я пользуюсь альтернативным мессенджером, который работает без VPN, но крупные магазины приложений помечают его как потенциально опасный. Это пугает, но выбора почти нет: если нужно быть на связи на улице, приходится им пользоваться.

Почти постоянно приходится включать и выключать VPN: включить, чтобы зайти в одну соцсеть, выключить, чтобы открыть другую, снова включить — ради видеоплатформы. Это бесконечное переключение очень выматывает. При этом блокируют и сами VPN‑сервисы, поэтому приходится все время искать новые.

Замедление видеоплатформы, на которой я выросла и откуда до сих пор получаю основную информацию, воспринималось как попытка отнять важную часть жизни. Я все равно продолжаю смотреть контент там и в мессенджерах, но это стало сложнее.

Музыкальные сервисы тоже пострадали. Часто блокируют не приложения целиком, а отдельные треки — из‑за новых законов они исчезают из каталога, и приходится искать аналоги на других платформах или каким‑то образом оплачивать зарубежные сервисы.

Иногда блокировки мешают учебе, особенно когда включают только «белые списки» разрешенных сайтов. Однажды у меня даже не открывался учебный ресурс с заданиями к ЕГЭ.

Когда заблокировали популярную игровую платформу, это оказалось ударом по социализации. Я нашла там друзей, мы много общались, а после блокировки пришлось переходить на мессенджеры. Игра до сих пор плохо работает даже с VPN.

При этом я не чувствую, что доступ к информации стал совсем закрытым. Кажется, наоборот: сейчас в зарубежных соцсетях часто попадается контент из других стран. Если пару лет назад российское пространство было более замкнутым, то теперь я вижу больше роликов, например, из Франции или Нидерландов. Люди стали сознательно искать иностранный контент, и появилось больше разговоров о мире и попыток наладить общение.

Обход блокировок для моего поколения — уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами, а переходить в государственные мессенджеры почти никто не хочет. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем держать связь, если заблокируют вообще всё — доходило до идей общаться, например, через сервисы для картинок. Старшему поколению проще смириться и перейти в доступный официальный сервис, чем постоянно искать обходные пути.

В акциях против блокировок, думаю, мое окружение участвовать бы не стало. Обсуждать — да, но перейти к каким‑то действиям страшно: есть риск для собственной безопасности. Пока разговоры остаются разговорами, опасности почти не чувствуется.

В школе нас не заставляют пользоваться государственным мессенджером, но я боюсь, что давление появится при поступлении в вуз. Мне уже приходилось устанавливать это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады: я указала там вымышленные данные, не дала доступ к контактам и сразу удалила программу. Если придется пользоваться снова, буду указывать минимум информации, потому что вокруг нее постоянно идут разговоры о слежке.

Кажется, что в будущем блокировок будет только больше. Говорят о попытках полностью перекрыть доступ к VPN, и есть ощущение, что обходить ограничения станет гораздо труднее. Наверное, тогда придется общаться через отечественные соцсети или обычные SMS, пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я уверена, что смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналисткой, поэтому стараюсь окружать себя разными источниками информации и следить за тем, что происходит в мире. Люблю познавательные видео и верю, что даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии — ведь есть немало областей журналистики, не связанных напрямую с политикой.

При этом я думаю, что буду работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к родной стране. Возможно, если начнется какой‑то крупный глобальный конфликт, мысли о переезде появятся, но сейчас их нет. Я понимаю, что ситуация непростая, но верю, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что у меня появилась возможность об этом говорить — обычно такой возможности нет.

Сейчас основной центр моей цифровой жизни — мессенджер: там и новости, и друзья, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. Нельзя сказать, что я полностью отрезан от интернета: все давно освоили обходы блокировок — школьники, родители, учителя. Это превратилось в рутину. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних решений, но пока не реализовал эту идею.

Даже так блокировки ощущаются постоянно. Например, чтобы послушать музыку на заблокированном сервисе, нужно включить один сервер, затем другой. Потом надо зайти в банковское приложение — и VPN приходится полностью отключать, потому что оно с ним не работает. Постоянно дергаешься между настройками.

С учебой тоже есть сложности. В нашем городе мобильный интернет отключают очень часто, почти каждый день. Тогда не работает электронный дневник — его нет в «белых списках» разрешенных сайтов, бумажных дневников давно нет, и ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем уроки и задания в школьных чатах в мессенджере, там же смотрим расписание. Но когда приложение начинает работать через раз, легко пропустить информацию и получить плохую оценку просто потому, что не знал, что задали.

Самое странное — официальные объяснения. Говорят, что все делается ради борьбы с мошенниками и безопасности, но потом в новостях пишут, что те же мошенники прекрасно чувствуют себя в разрешенных сервисах. Непонятно, в чем тогда смысл ограничений. Местные чиновники иногда высказываются в духе: сами виноваты, мало делаете «для победы», поэтому свободного интернета не будет. Слушать это тяжело.

С одной стороны, ко всему привыкаешь и постепенно начинаешь относиться с безразличием. С другой — все равно раздражает, что чтобы просто написать другу или поиграть, тебе приходится включать целую связку VPN и прокси.

Особенно накрывает, когда понимаешь, что нас отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, сейчас связаться с ним гораздо сложнее. В такие моменты чувствуешь уже не неудобства, а настоящую изоляцию.

О призывах выйти на акции против блокировок я слышал, но участвовать не собирался. Кажется, многие просто испугались, и в итоге почти ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет, которые сидят в голосовых чатах и играют благодаря обходам блокировок. Им не до политики, есть ощущение, что это все «не про нас».

Планов на будущее у меня немного. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хоть куда‑нибудь. Специальность выбрал по принципу прагматики — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для участников военных действий и их родственников можно просто не пройти конкурс.

После учебы собираюсь зарабатывать, скорее всего, не по специальности — хочу идти в бизнес через личные контакты. Раньше думал о переезде в США, сейчас максимум рассматриваю Беларусь: ближе и дешевле. Но все равно, скорее всего, останусь в России: здесь язык, родные, все привычно. За границей сложнее адаптироваться. Уехать решил бы, наверное, только если бы столкнулся с личными ограничениями — например, если бы меня признали «нежелательным» или чем‑то подобным.

За последний год в стране, на мой взгляд, стало явно хуже, и дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то серьезное — сверху или снизу — это продолжится. Люди вроде недовольны и все обсуждают, но до действий дело почти не доходит. И я их понимаю: всем просто страшно.

Если представить, что полностью заблокируют VPN и все обходы, моя жизнь изменится очень сильно. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, как показывает опыт, ко всему в итоге привыкаешь.

Мессенджеры и другие онлайн‑сервисы давно перестали быть чем‑то дополнительным — это уже минимальный набор, которым мы пользуемся каждый день. Очень неудобно, когда даже для того, чтобы просто зайти в привычное приложение, нужно что‑то включать и переключать, особенно если ты не дома.

Эмоционально это в первую очередь раздражает, но еще и вызывает тревогу. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают о ситуации в России и об интернет‑ограничениях, становится странно от мысли, что где‑то люди даже не знают, что такое VPN и зачем его включать ради каждого отдельного приложения.

За последний год стало ощутимо хуже, особенно когда начали отключать мобильный интернет на улице. Иногда не работают не отдельные приложения, а вообще все: выходишь из дома — и у тебя просто нет интернета. На любые мелочи теперь уходит больше времени: соединение не устанавливается с первого раза, приходится переходить, например, во «ВКонтакте» или в другие соцсети, но не все мои знакомые есть там. В итоге как только я выхожу из дома, часть общения просто обрывается.

VPN и прочие обходные решения тоже не всегда работают нормально. Бывает, есть буквально одна свободная минутка, чтобы что‑то сделать, — начинаю подключаться, а оно не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

Включать VPN стало автоматическим действием. У меня он активируется в один клик, даже не нужно каждый раз открывать приложение. Я уже почти не замечаю, как это делаю: просто нажимаю кнопку. Для мессенджа появились прокси и разные серверы, и теперь алгоритм один и тот же: сначала проверяю, какой прокси работает; если не подключается — отключаю и включаю VPN.

То же самое с играми. Мы с подругой, например, играли в мобильную игру, доступ к которой сейчас ограничен. На телефоне я поставила специальный DNS‑сервер: если хочется поиграть, автоматически захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Для учебы блокировки особенно болезненны. На зарубежной видеоплатформе огромное количество обучающих роликов. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто включаю лекции фоном. На планшете у меня все либо медленно грузится, либо не открывается совсем. В итоге вместо того чтобы сосредоточиться на предмете, постоянно думаешь о том, как вообще добраться до нужной информации. На российских платформах тех материалов, которые мне нужны, просто нет.

Из развлечений я смотрю блоги, в том числе о путешествиях, и слежу за американским хоккеем. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, только записи. Сейчас появились люди, которые перехватывают трансляции, переводят их и выкладывают с задержкой — хотя бы так можно смотреть.

Молодые люди обычно лучше разбираются в обходе блокировок, чем старшее поколение, но в целом все зависит от человека и его мотивации. Многим взрослым сложно даже с базовыми функциями телефона, а уж с прокси и VPN тем более. Моей маме, например, проще попросить меня: я ей все настраиваю и объясняю. Среди моих ровесников уже практически каждый знает, как обойти ограничения: кто‑то сам пишет скрипты, кто‑то просто спрашивает друзей. Взрослые не всегда готовы так заморачиваться ради информации, а если она все‑таки нужна, обращаются к детям.

Если завтра перестанут работать вообще все обходы, моя жизнь изменится радикально. Я даже не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми из других стран. С кем‑то из соседних государств еще можно что‑то придумать, но как поддерживать связь с друзьями, например из Англии, — совершенно не ясно.

Станет ли дальше сложнее обходить блокировки, сказать трудно. С одной стороны, могут запретить еще больше, и это осложнит доступ. С другой — наверняка появятся новые технические решения. Когда‑то о прокси всерьез почти никто не думал, а затем они резко стали массовым инструментом. Главное — чтобы всегда находились люди, которые придумывают, как обойти новые барьеры.

О призывах выйти на протесты против блокировок я слышала, но ни я, ни мое окружение не готовы участвовать. Нам здесь еще учиться, многие будут жить в России всю жизнь, и все боятся, что один раз выйдешь — и это закроет перед тобой массу возможностей. Особенно страшно, когда видишь ровесниц, которым после участия в акциях приходится уезжать за границу и начинать все сначала.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Очень хочется хотя бы какое‑то время пожить в другой стране, попробовать «другую жизнь» — я с детства учу языки и всегда об этом мечтала.

Хотелось бы, чтобы проблема с интернет‑ограничениями в России решилась и в целом изменилась ситуация в стране. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их близкие.

Снаружи может казаться, что отключения и блокировки объясняют «внешними причинами», но по тому, какие ресурсы оказываются недоступны, становится ясно: это делается, чтобы люди не могли свободно обсуждать проблемы. Иногда я сижу и думаю: мне всего 18, я взрослею, а впереди какой‑то туман. Неужели через несколько лет мы будем общаться чуть ли не голубиной почтой? Потом стараюсь возвращать себя к мысли, что это рано или поздно должно закончиться.

В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить множество VPN‑сервисов, потому что они просто переставали работать. Выходишь на улицу, хочешь включить музыку — и выясняется, что каких‑то треков в отечественном сервисе просто нет. Чтобы их послушать, нужно включить VPN, открыть видеоплатформу и держать экран включенным. В результате я стала реже слушать некоторых исполнителей — каждый раз проделывать этот путь банально лень.

С общением пока все более‑менее. С кем‑то из знакомых начали переписываться во «ВКонтакте». Раньше я там почти не сидела — просто не застала период его популярности, пришлось привыкать. При этом сама платформа мне не очень нравится: заходишь в ленту, а там постоянно всплывает странный и жесткий контент.

Учеба тоже страдает. Когда на уроках по литературе мы пользуемся онлайн‑книгами, они часто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать печатные версии. Это сильно замедляет процесс. Доступ к некоторым материалам стал намного сложнее.

Онлайн‑занятия с преподавателями почти развалились. Раньше учителя бесплатно занимались с учениками дополнительно через мессенджеры. В какой‑то момент это все сломалось: занятия отменялись, никто не понимал, какой сервис использовать. Постоянно появлялись новые приложения, в том числе малоизвестные зарубежные. В итоге у нас сейчас по три чата: в мессенджере, в другом, плюс во «ВКонтакте». Приходится проверять все по очереди, чтобы просто спросить домашнее задание или уточнить, состоится ли урок.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. В списке литературы много зарубежных теоретиков XX века, но их почти невозможно найти в легальном цифровом доступе. Иногда книги попадаются на маркетплейсах или сайтах объявлений, но по сильно завышенным ценам. Недавно, например, заговорили о возможном исчезновении некоторых современных зарубежных авторов из продажи — и возникает ощущение, что нужно буквально успевать купить то, что хочешь прочитать.

В основном я смотрю видео на крупной международной платформе: люблю стендап‑комиков и авторские шоу. У многих из них сейчас будто два пути: стать «неугодными властям» или уйти на отечественный видеосервис. Последний я принципиально не использую, поэтому те, кто туда переехал, для меня фактически исчезли из информационного поля.

У моих ровесников почти нет проблем с обходом блокировок, а те, кто младше, порой разбираются еще лучше. Когда пару лет назад заблокировали популярную соцсеть коротких видео, нужно было устанавливать модифицированные версии приложения — младшие ребята спокойно с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как пользоваться, показываем буквально по шагам.

У меня самой сначала был один популярный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я заблудилась в городе и не могла открыть карты или написать родителям. Пришлось идти в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на крайние меры: меняла регион в магазине приложений, использовала зарубежный номер знакомой, придумывала адрес, скачивала новые VPN. Они какое‑то время работали, затем тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — она пока держится, но серверы приходится регулярно менять.

Самое неприятное — ощущение, что для базовых вещей нужно постоянно находиться в напряжении. Еще несколько лет назад я не могла представить, что телефон может превратиться в бесполезный кирпич. Тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще все.

Если VPN полностью перестанет работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю благодаря ему, составляет большую часть моей жизни — и это касается не только подростков. Это возможность общаться, видеть, как живут другие люди, что они думают, что происходит в мире. Без этого остаешься в маленьком, замкнутом пространстве «дом–учеба».

Если такой сценарий все‑таки реализуется, большинство, наверное, перейдет во «ВКонтакте». Очень не хочется, чтобы всех вынуждали пользоваться государственными мессенджерами — это ощущается как последняя стадия.

О протестах против блокировок в марте я слышала, и даже преподаватель говорила, что нам лучше никуда не ходить. Есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться, чтобы понять, кто выйдет на улицу и кого потом «отметить». В моем окружении много несовершеннолетних, и это еще один фактор, почему почти никто не готов участвовать. Я тоже, скорее всего, не пошла бы — из соображений безопасности, хотя иногда очень хочется выразить протест. Люди ежедневно жалуются на происходящее, но, кажется, настолько привыкли к этому, что не верят, будто протест способен что‑то изменить.

Среди моих ровесников я вижу много скепсиса и даже агрессии. Часто слышу выражения в адрес «либералов», шуточки про «слишком прогрессивных» — и это говорят подростки. Я не понимаю, результат ли это влияния семьи или просто следствие общей усталости и цинизма. В своей позиции я уверена: существуют базовые права, которые должны соблюдаться. Иногда ввязываюсь в споры, но редко, потому что вижу: многие уже не готовы менять мнение, а их аргументы кажутся мне очень слабыми. Грустно от ощущения, что людям навязали определенную картину, и они не хотят или не могут посмотреть шире.

Думать о будущем тяжело. Я не представляю, где окажусь через пять лет. Всю жизнь я прожила в одном городе, училась в одной школе, была с одними и теми же людьми. Теперь постоянно задаю себе вопрос: стоит ли рисковать и уезжать. Попросить совета у взрослых тоже не получается — они жили в другое время и сами не знают, что сейчас говорить детям.

Я думаю об учебе за границей почти каждый день — не только из‑за интернета, но и из‑за общего чувства ограниченности: цензура фильмов и книг, запреты концертов, давление на людей с иным мнением. Постоянно кажется, что тебе не дают видеть полную картину, что‑то скрывают. При этом страшно представить себя совсем одной в другой стране. Иногда эмиграция кажется единственно верным шагом, а иногда — романтизацией, где «хорошо там, где нас нет».

Помню 2022 год, когда я ругалась со всеми в чатах и очень тяжело переживала происходящее. Тогда казалось, что почти никто вокруг не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, уже так не думается, и это ощущение все сильнее перевешивает то хорошее, что я люблю в этой стране.

Мне кажется, что постоянная необходимость включать VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций. Это длится так давно, что воспринимается как нечто обычное. Но в повседневной жизни ограничения все равно мешают: либо VPN не работает, либо его каждый раз нужно включать и выключать, потому что иностранные сайты без него не открываются, а российские с ним могут, наоборот, не загружаться.

Серьезных проблем в учебе из‑за блокировок у меня почти не было, но мелкие неприятности случаются. Недавно я решал задание по информатике и отправил его в нейросеть. Она сначала ответила, но потом перестала работать, потому что отключился VPN, и не выдала конечный код. В итоге я просто воспользовался другим сервисом, который открывается без обходов. Иногда не удавалось связаться с репетиторами — честно говоря, порой я сам этим пользовался, делая вид, что мессенджер «лежит».

Часто мне нужны видеоплатформы: и для учебы, и для фильмов и сериалов. Недавно решил пересмотреть киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю что‑то на «VK Видео» или ищу по браузеру другие площадки. Еще пользуюсь зарубежными соцсетями. Читать люблю меньше, но если читаю, то в бумажном виде или через отечественные цифровые книги.

Из обходных инструментов я использую только VPN. Знаю ребят, которые ставят специальные приложения, позволяющие заходить в мессенджеры без VPN, но сам пока их не пробовал.

Кажется, что в основном блокировки обходят именно молодые. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает на контенте в соцсетях. Пользоваться VPN умеют уже все: без него сейчас почти никуда не зайдешь. Разве что можно поиграть в офлайн‑игры.

Что будет дальше, я не знаю. Иногда появляются новости, что блокировку тех или иных сервисов хотят смягчить из‑за недовольства людей. Мне кажется, что некоторые платформы вообще не выглядят как что‑то, что «подрывает государственные ценности», но тем не менее попадают под ограничения.

Про митинги против блокировок я, если честно, даже не слышал, и мои друзья, кажется, тоже. Скорее всего, я бы все равно туда не пошел: родители вряд ли отпустили бы, да и особого интереса у меня нет. Плюс кажется странным митинговать именно из‑за конкретного мессенджера, когда есть более серьезные проблемы. Хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.

В целом политика меня никогда особенно не интересовала. Я понимаю, что говорят: если не интересуешься политикой своей страны, это плохо, но мне, честно, почти безразлично. Вижу видео, где политики спорят, кричат, обливают друг друга водой, обзываются — для меня это все выглядит странно и дико. Понимаю, что кто‑то должен этим заниматься, чтобы не было крайностей, но мне самому это не близко. Сейчас я сдаю экзамен по обществознанию, и чувствую, что политика — моя слабая тема.

В будущем хочу стать бизнесменом. Так решил еще в детстве, глядя на дедушку, который занимается своим делом. Насколько сейчас хорошо с бизнесом в России, я глубоко не изучал, думаю, все зависит от ниши: где‑то уже огромная конкуренция, где‑то есть свободные ниши.

Кажется, что интернет‑ограничения по‑разному влияют на предпринимателей. В каком‑то смысле, когда с рынка уходят крупные международные бренды, это даже создает нишу для местных компаний. Но для тех, кто зарабатывает на зарубежных платформах, ситуация очень ненадежная: ты живешь с пониманием, что в любой момент твой бизнес может просто исчезнуть из‑за технического решения, и это совсем не радует.

О переезде я всерьез не задумывался. Мне нравится жить в Москве. Когда я бывал за границей, часто казалось, что по инфраструктуре многие города отстают: у нас можно заказать товары хоть в три часа ночи, а там нет. Москва, на мой взгляд, безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Здесь мои друзья и родственники, все понятно и знакомо, и город кажется просто красивее многих других мест. Я не хотел бы жить где‑то еще.

Интересоваться политикой я начала еще в 2021 году, во время больших митингов. Старший брат много рассказывал, делился новостями. Потом началась война, и в какой‑то момент ужасных и абсурдных новостей стало столько, что я поняла: если буду продолжать все это читать, просто разрушу себя изнутри. Тогда же у меня диагностировали тяжелую депрессию.

Эмоционально я «перегорела» к государственным решениям года два назад и перестала так сильно вовлекаться. Но новые блокировки все равно вызывают нервный смех: с одной стороны, это было ожидаемо, с другой — выглядит как полный абсурд. Смотрю на происходящее с разочарованием и даже частично с презрением.

Мне 17, и я человек, который вырос в интернете. Когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с выходом в сеть. Буквально вся жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас активно блокируют: мессенджеры, видеоплатформы, игровые и учебные сервисы. Иногда под ограничения попадают даже ресурсы, которые кажутся максимально далекими от политики — вроде международного сайта для игры в шахматы.

Последние несколько лет мессенджером пользовались все: друзья, родители, даже бабушка. Брат живет в Европе, и раньше мы созванивались с ним через разные приложения, сейчас приходится искать обходные пути — прокси, модифицированные программы, DNS‑серверы. При этом понимаем, что многие из этих решений тоже собирают и передают данные, но они все равно кажутся безопаснее, чем некоторые отечественные альтернативы.

Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси, моды и DNS‑тюнеры. Теперь включать и выключать их стало привычкой, почти не требующей размышлений. На ноутбуке у меня установлен специальный инструмент, который перенаправляет трафик некоторых сервисов в обход российских серверов, чтобы они стабильно открывались.

Блокировки мешают и учиться, и отдыхать. Раньше классный чат был в мессенджере, теперь нас перевели во «ВКонтакте». С репетиторами мы созванивались через голосовой сервис, но и там начались проблемы — пришлось переходить на другие платформы. Некоторые отечественные видеоконференции постоянно лагают, заниматься на них почти невозможно. Заблокировали популярный сервис для создания презентаций — пришлось переучиваться и осваивать другие инструменты.

Сейчас я заканчиваю школу, поэтому развлекательного контента потребляю меньше, но все равно. Утром могу полистать короткие видео, для чего нужен отдельный обходной клиент; вечером — посмотреть видеоролик через программу, которая помогает обойти замедление. Даже чтобы поиграть в мобильную игру, иногда нужно включать VPN.

Разбираться в обходах блокировок для моих ровесников — уже почти то же самое, что просто уметь пользоваться телефоном. Без этого большая часть интернета недоступна. Даже родители начали понимать, как это работает, хотя многим взрослым откровенно лень: кому‑то проще смириться и пользоваться неудобными аналогами.

Я сильно сомневаюсь, что государство остановится на уже сделанных шагах. Западных сервисов, которые можно заблокировать, еще много. Снаружи это порой выглядит так, будто цель — доставить гражданам как можно больше дискомфорта. Не знаю, действительно ли это так, но впечатление складывается именно такое.

О некоторых анонимных инициативах, которые призывали протестовать против блокировок, я слышала, но доверия к ним немного: были истории о несогласованных митингах, путанице с датами и разрешениями. На этом фоне появляются другие активисты, которые пытаются действовать по закону и добиваться согласований, — это, по‑моему, важный знак. Мы с друзьями тоже думали участвовать, но из‑за неразберихи и переносов в итоге никуда не пошли.

Я придерживаюсь либеральных взглядов, мой молодой человек и большая часть друзей тоже. Это даже не столько интерес к политике, сколько желание хоть что‑то сделать. Понимая, что один митинг ситуацию не изменит, хочется хотя бы обозначить свою позицию.

Будущего в России в нынешнем виде я, честно говоря, для себя не вижу. Я очень люблю страну, культуру, язык, людей — все, кроме действующей власти. Но понимаю, что если ничего не изменится, устроить нормальную жизнь здесь не получится. Я не хочу жертвовать собственным будущим только потому, что люблю место, где родилась. Одна я ничего не изменю, а люди в целом довольно пассивны — и я их не осуждаю: риск слишком велик, митинги у нас совсем не такие, как в Европе.

Планирую уехать в европейскую магистратуру и какое‑то время жить там, а если в России ничего не поменяется, возможно, остаться навсегда. Чтобы захотелось вернуться, должна смениться политическая система. Я бы не назвала нынешнее устройство полным тоталитаризмом, но мы, кажется, движемся в этом направлении.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться лишнего слова или жеста. Не бояться обнять подругу на улице, чтобы кто‑то не решил, что мы «пропагандируем недопустимые ценности». Постоянное напряжение и самоконтроль очень сильно бьют по психике, которая и так у многих подростков в непростом состоянии.

Я учусь в 11‑м классе и не понимаю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас должна думать о будущем. Иногда накатывает отчаяние и ощущение полной небезопасности. В такие моменты кажется, что проще выйти с одиночным плакатом и оказаться в тюрьме, чем продолжать жить в подвешенном состоянии, но я стараюсь отгонять такие мысли. Больше всего надеюсь, что очень скоро что‑то начнет меняться и люди станут чаще искать достоверную информацию о происходящем.

Почти все подростки, чьи истории здесь собраны, говорят об одном и том же: обход ограничений стал такой же базовой цифровой грамотностью, как умение установить приложение или подключиться к Wi‑Fi. Молодые пользователи часто помогают взрослым — родителям, учителям, родственникам — настраивать VPN и прокси, объясняют, как искать нужные материалы, когда привычные платформы не открываются.

При этом даже те, кто хорошо ориентируется в технологиях, описывают постоянное чувство усталости и тревоги: слишком много времени уходит на то, чтобы просто добраться до нужного сайта, посмотреть ролик или получить учебные материалы. Многие признаются, что несколько лет назад не могли представить, что смартфон может в любой момент превратиться в «кирпич» из‑за отсутствия доступа к сети.

Ограничения в интернете для подростков — не абстрактная политическая тема, а часть повседневности. Они влияют на учебу, общение, психическое здоровье и планы на будущее, заставляя все чаще задумываться о переезде, учебе за границей или, по крайней мере, о том, как сохранить связь с внешним миром, несмотря на новые барьеры.