Военная экономика России: тяжелое наследие и возможности для будущего перехода

Даже после завершения боевых действий экономические последствия войны никуда не денутся. Они надолго останутся ключевой темой для любой власти, которая попытается провести серьезные изменения.

Далее рассматриваются основные черты послевоенного экономического наследия и то, как они будут ощущаться обычными людьми, а также какое влияние окажут на возможный политический переход в России.

Опыт последних лет показал парадоксальную вещь: война не только разрушает, но и формирует вынужденные точки адаптации. При определенных условиях именно они могут стать опорой для перехода к новой модели развития. Речь не о поиске «позитивных» итогов происходящего, а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и ограниченным, но все же реальным потенциалом.

Экономика России образца 2021 года уже не была чисто сырьевой. Несырьевой неэнергетический экспорт достигал порядка 194 млрд долларов — около 40% внешних поставок. В этот диверсифицированный сектор входили металлургия, машиностроение, химическая промышленность и удобрения, аграрный экспорт, ИТ‑услуги, продукция оборонных отраслей. Это были не только доходы, но и компетенции, долгие годы выстраиваемое присутствие на мировых рынках.

Военные действия нанесли по этому сегменту самый болезненный удар. Уже к 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта сократился примерно до 150 млрд долларов — почти на четверть по сравнению с довоенным максимумом. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные направления: поставки машин и оборудования оказались примерно на 40% ниже уровня 2021 года. Рынки развитых стран для продукции с высокой добавленной стоимостью фактически закрылись, лишив сбыта целый ряд отраслей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, обеспечивавшим конкурентоспособность обрабатывающих производств. В результате под максимальным давлением оказалась как раз та часть экономики, на которую возлагались надежды в плане диверсификации, тогда как сырьевой экспорт, перенаправленный на другие рынки, удержался гораздо лучше. Зависимость от нефти и газа, с которой пытались бороться десятилетиями, стала еще сильнее — на фоне утраты значительной части рынков для несырьевых товаров.

К этому добавились давние структурные и институциональные перекосы. Еще до 2022 года страна входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Длительная политика бюджетной экономии привела к хроническому недофинансированию инфраструктуры большинства регионов: жилищный фонд, дороги, коммунальные сети, социальные объекты десятилетиями не получали необходимых инвестиций.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы постепенно теряли налоговую базу и самостоятельность, превращаясь в получателей зависящих от центра трансфертов. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местная власть без полномочий и финансовых инструментов не способна создавать нормальные условия для бизнеса и развитие территорий.

Институциональная среда также ухудшалась: защита собственности и контрактов от произвольного вмешательства государства ослабевала, антимонопольное регулирование становилось избирательным. В таких условиях бизнес ориентируется не на долгосрочные инвестиции, а на краткосрочные схемы, офшоры и уход в серую зону.

Война изменила эту картину качественно. Частный сектор оказался под двойным прессингом: с одной стороны — расширение госрасходов, рост административного давления и налоговых изъятий, с другой — разрушение механизмов рыночной конкуренции.

Малые предприятия поначалу получили новые ниши после ухода иностранных компаний и в сфере обхода санкций. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что высокие кредитные ставки, инфляция и невозможность планирования сводят эти преимущества на нет. Снижение порога применения упрощенной системы налогообложения с 2026 года стало фактическим сигналом: пространство для малого бизнеса как самостоятельной предпринимательской силы сужается.

Еще один фактор — накопленные дисбалансы «военного кейнсианства». Мощный импульс государственных расходов в 2023–2024 годах обеспечил статистический рост, но этот рост не сопровождался сопоставимым увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, с которой монетарные инструменты справляются плохо: повышение ключевой ставки блокирует кредитование гражданского сектора, но почти не затрагивает военные траты. К 2025 году рост концентрируется в отраслях, связанных с оборонным производством, тогда как гражданская экономика фактически стагнирует. Этот перекос не исчезнет сам по себе — его придется корректировать целенаправленно в переходный период.

Формальные показатели безработицы находятся на исторически низком уровне, но за этим скрывается иная реальность. Оборонный сектор обеспечивает до 20% рабочих мест в обрабатывающей промышленности — около 3,5–4,5 млн человек, из них сотни тысяч были привлечены за годы войны. Зарплаты в ВПК существенно выше, чем в гражданских отраслях, и многие квалифицированные инженеры и технари уходят туда, где их труд используется для производства техники, не создающей долгосрочных активов и в буквальном смысле уничтожающейся на фронте.

Важно не преувеличивать масштаб милитаризации: оборонный комплекс не доминирует в совокупном выпуске, торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно военные заказы стали главным драйвером роста: по оценкам, в 2025 году на них приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что наиболее динамичный сектор производит продукт, не дающий задела для будущего развития.

Одновременно массовая эмиграция ослабила наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы. Рынок труда переходного периода столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в перспективных гражданских отраслях и избыток занятых в сокращающемся оборонном секторе. Переток между ними не происходит автоматически: работник оборонного завода в моногороде не превращается сам собой в востребованного специалиста гражданской отрасли.

Демографические проблемы были и раньше: старение населения, низкая рождаемость, сокращение трудоспособной группы. Но война превратила долгосрочный вызов в острый кризис — огромные потери среди мужчин трудоспособного возраста, отток молодежи, резкое падение рождаемости. Даже при успешных программах переобучения и активной региональной политике последствия этого удара будут ощущаться десятилетиями.

Если боевые действия будут остановлены без смены политического курса, военные расходы, вероятно, снизятся, но ненамного. Риторика поддержания «боеготовности» на фоне нерешенного конфликта и мировой гонки вооружений сохранит значительную милитаризацию экономики. Перемирие само по себе не устраняет структурные деформации, а лишь немного снижает их остроту.

Одновременно нарастает сдвиг к мобилизационной модели: директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным задачам, рост госконтроля над частным сектором. Эти практики закрепляются не столько законами, сколько повседневной административной логикой, когда чиновник решает спущенные сверху задачи в условиях дефицита ресурсов. После достижения определенной критической массы изменений повернуть этот процесс вспять будет крайне трудно.

Дополнительное измерение — технологический разрыв. Пока в России разрушались рыночные институты, мир переходил к новой экономической реальности: искусственный интеллект стал базовой когнитивной инфраструктурой, возобновляемая энергетика во многих странах стала дешевле традиционной, автоматизация радикально изменила производственные цепочки. Это не набор отдельных новшеств, которые можно «освоить» по книгам, а смена самой логики развития. Россия не участвовала в этой практической адаптации и оказалась в положении догоняющего с отставанием не только по оборудованию, но и по управленческим и культурным установкам.

Технологический разрыв — это не только недостаток станков и специалистов, который можно компенсировать импортом и обучением. Это и когнитивный разрыв: решения в мире, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос уже стали частью повседневности, принимаются иначе, чем там, где все это остается абстракцией. Поэтому возврат к прежней «норме» невозможен: за годы войны сама норма изменилась. Инвестиции в человеческий капитал и работа с зарубежной диаспорой — не просто желательная мера, а ключевое условие успешного перехода.

Несмотря на тяжелое наследие, у российской экономики есть несколько точек опоры, сформировавшихся в процессе вынужденной адаптации. Это не готовый ресурс, а потенциальные возможности, которые могут реализоваться только при смене институтов и политических приоритетов. Отдельно от них стоит главный резерв — восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитым миром, доступ к инвестициям, технологиям и более дешёвому финансированию. Именно это сформирует основной «мирный дивиденд».

Первая точка опоры — структурный дефицит рабочей силы и повышение заработных плат. Война ускорила переход к дорогому труду из‑за мобилизации, эмиграции и оттока кадров в ВПК. Это болезненное следствие кризиса, но экономисты давно знают: высокая стоимость труда стимулирует автоматизацию и модернизацию. Однако без доступа к современному оборудованию и технологиям дорогой труд оборачивается не ростом производительности, а затяжной стагфляцией.

Вторая — капитал, запертый в стране санкциями. Раньше при первых признаках нестабильности он уходил за рубеж, сейчас многие активы физически ограничены в перемещении. При наличии реальной защиты собственности эти средства могли бы стать источником долгосрочных внутренних инвестиций. Без гарантий же предприниматели предпочитают недвижимость, наличную валюту и прочие защитные активы, не вовлеченные в развитие производства.

Третья — разворот к локальным поставщикам. Санкционное давление вынудило крупные компании формировать новые цепочки поставок внутри страны, развивая кооперацию с отечественным малым и средним бизнесом. Появились зачатки более диверсифицированной промышленной базы. Однако без конкуренции и четких правил игры локальные поставщики рискуют превратиться в новые монополии под защитой государства.

Четвертая — появившееся политическое окно для целевых государственных инвестиций в развитие. На протяжении многих лет любые предложения об активной промышленной политике и масштабных инфраструктурных программах блокировались установкой на максимальное наращивание резервов и минимизацию расходов. Война фактически сняла этот идеологический барьер, хоть и в крайне деструктивной форме. В будущем это окно можно будет использовать для инвестиций в инфраструктуру, технологии и человеческий капитал — при условии ограничения экспансии государства как собственника и соблюдения принципов фискальной устойчивости.

Пятая — расширенная география деловых связей. За годы военной изоляции бизнес вынужденно нарастил контакты со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Сейчас эти связи во многом используются в рамках невыгодной модели — экспорт сырья по сниженным ценам и импорт товаров с премией за санкционные риски. Но при смене политического курса на их основе может возникнуть более равноправное сотрудничество.

Все эти элементы не работают автоматически и не дают эффекта по отдельности. Каждый из них требует сочетания правовых, институциональных и политических условий. В противном случае дорогой труд оборачивается ростом издержек без роста производительности, запертый капитал — мертвым грузом, локализация — удушающей монополией, а активная роль государства — новой рентой и коррупцией. Недостаточно просто «дождаться мира» и надеяться, что рынок всё исправит сам. Потребуется точная настройка правил игры.

Исход экономического восстановления будет зависеть не от политических и деловых элит, а от массовых домохозяйств, для которых важнее всего стабильность цен, доступность работы и предсказуемость повседневной жизни. Это люди без жесткой идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым сбоям в привычном укладе. Именно они создают основу повседневной легитимности — от их оценки будет зависеть отношение к новому порядку.

Важно точнее понять, что условно можно назвать «бенефициарами военной экономики». Речь не о тех, кто лоббировал войну или непосредственно зарабатывал на ней, а о более широких социальных группах, чьи доходы и возможности в значительной степени связаны с нынешней структурой экономики.

Во‑первых, это семьи военнослужащих по контракту, для которых военные выплаты стали основным источником дохода. Завершение боевых действий почти неизбежно приведет к быстрому сокращению этих поступлений, что затронет миллионы людей.

Во‑вторых, работники оборонного комплекса и смежных производств — до 3,5–4,5 млн человек, а с учетом семей — десятки миллионов граждан. Их занятость напрямую зависит от объема оборонного заказа. В то же время именно среди них сосредоточена значительная часть инженерных и производственных компетенций, которые при разумной конверсии могли бы перейти в гражданский сектор.

В‑третьих, предприниматели и работники гражданских отраслей, которым открылись дополнительные ниши после ухода иностранных компаний и ограничения импорта их продукции. К этой же группе можно отнести бизнес в сфере внутреннего туризма и общественного питания, спрос на услуги которых вырос на фоне международной изоляции. Их трудно назвать однозначными «выгодоприобретателями войны»: они были вынуждены адаптироваться к новым условиям и часто действительно поддерживали экономическую активность в регионах.

В‑четвертых, участники теневых и полутеневых схем по обходу санкций и выстраиванию параллельной логистики. Аналогично челночному бизнесу и бартерным схемам 1990‑х годов, это рисковая, но зачастую высокодоходная деятельность, находящаяся на грани закона. В более здоровой среде накопленные компетенции — умение строить сложные цепочки поставок, работать с несколькими юрисдикциями и валютами — могли бы быть использованы в легальном секторе.

Точных оценок численности всех этих групп нет, но с учетом членов семей их совокупный размер может достигать 30–35 млн человек. Это огромная часть общества, чьи ожидания и опасения нужно учитывать при проектировании перехода.

Главный политико‑экономический риск состоит в том, что если для большинства переходный период окажется прежде всего временем падения реальных доходов, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, то демократизация будет воспринята как источник беспорядка и потерь. Подобным образом многие граждане запомнили 1990‑е годы, и именно этот опыт до сих пор подпитывает запрос на «порядок» любой ценой.

Это не означает отказ от реформ. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они воспринимаются конкретными группами населения, с разными страхами и интересами. Универсальных решений здесь не будет.

Экономический диагноз ясен: наследие войны тяжело, но не безнадежно. Внутренний потенциал для восстановления существует, однако он не реализуется сам по себе. Ключевым арбитром перехода станет «середний» гражданин, который будет судить об изменениях не по макроэкономической статистике, а по состоянию собственного кошелька и ощущению базового порядка.

Из этого следует практический вывод: экономическая политика переходного периода не может строиться ни на обещаниях мгновенного процветания, ни на логике тотального возмездия, ни на попытке просто вернуть модель начала 2000‑х, которой уже не существует. Потребуется новый набор решений, учитывающих изменившуюся мировую реальность, внутренние деформации и интересы тех социальных групп, без поддержки которых никакой устойчивый переход невозможен.